Чем мне не понравилась повесть Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой»

Данная статья является критикой не самого писателя, а лишь определенных моментов содержания только данной, конкретной книги.

Решила я недавно перечитать повесть про Париж, про которую знала еще с филфака, но руки все не доходили до внимательного медленного прочтения.

С тех пор я сама пожила в Париже 10 лет — срок немалый. И все места, которые описывает автор в своей книге, мне теперь знакомы.

Но главное, что меня зацепило в произведении — даже не сам Париж. Кстати, образ города, если говорить только о нем, вышел вполне ярким, достоверным. Мало что изменилось в Париже с 1920-х годов, когда в нем жил писатель. Если иметь в виду сам менталитет людей и этот уютный, легкий дух города, будто нацеленный от Бога на приятное отдохновение и милые человеческие радости.

 
Оригинальное название
 

Оригинальное название

Однако, как любой человек, поживший в Париже достаточно долго, я отношусь к этому городу совершенно спокойно, без экстаза, свойственного большей части моих соотечественников (а когда-то давно и мне самой).

Поэтому гораздо больше мое внимание в этой книге привлек образ автора.

Принявшись за этот текст, всеми обычно столь воспеваемый, я никак не ожидала, что один из первых абзацев ошеломит меня своей вопиющей жесткостью. Если не сказать еще точнее и честнее, но не буду... из уважения к личности Хемингуэя, которая, видимо, просто имела свою тень. Кто из нас без греха, как говорится.

Ну а теперь сами посудите. Вот он, тот самый абзац, невозможный под пером никакого русского писателя:

Кафе «Для любителей» было выгребной ямой улицы Муфтар, узкой, всегда забитой народом торговой улицы, которая выходит на площадь Контрэскарп. (...)

Итак, дешевое кафе для несчастных пьяниц — это просто яма с отходами, понимаете. Неплохо так. Далее объясняется, что в те времена содержимое клозетов выкачивалось специальными насосами в специальные бочки.

Но никто не выкачивал содержимое кафе «Для любителей», и на пожелтевшее, засиженное мухами объявление о мерах наказания, предусмотренных законом за пьянство в общественных местах, так же мало обращалось внимания, как и на дурно пахнущих завсегдатаев.

 

Как человек, воспитанный все-таки прежде всего на русской литературе с ее сочувствием к маленькому человеку, к пьяницам Мармеладову и Якиму Нагому... я такое переварить не смогла. Дело не в критике пьянства. А дело в самих выражениях, в отношении к людям. Поэтому я продолжила читать, уже изрядно насторожившись.

Далее мы понимаем, что всю повесть сам автор постоянно пьет. Никакой прием пищи он не представляет без спиртного, но мыслит себя явно более достойным человеком, чем те пьяницы с улицы Муфтар. Ведь алкоголь он выбирает хороший и знает в нем толк. Что-то в нем есть от довольного собой мещанина, которых, помните, так не любил Гофман.

Моменты антипатии и симпатии перемежались в моей душе, пока я читала. Ведь автор воспоминаний — отец маленького ребенка, заботящийся о нем и горячо любящий свою жену. Аромат романтичной юности чувствуется, а сочувствие его непризнанному пока таланту подкрепляет нашу симпатию. Его первые рассказы в те полуголодные годы не принимались к печати и отсылались ему обратно.

Критика своих товарищей

И вообще — критика других, но не себя.

Под прицелом его искрометного юмора всегда оказываются именно другие.

То, как он издевательски и беспощадно изобразил несчастного Фицджеральда, да и не только его — и Гертруду Стайн, и других — не поддается никакому описанию. Это ли называется быть другом, с точки зрения Хемингуэя? А ведь их всех он называл своими «друзьями». Выставлять себя самого в выгодном свете по контрасту с изображением их слабостей, не умалчивая и надежно фиксируя для потомков все, что может показаться смешным и жалким в другом человеке. Не хотела бы я после этого быть его другом, если честно...

Ну, и финал сих парижских мемуаров меня нисколько не удивил, после всего, что я уже успела понять об авторе за время чтения этой книги. Упоминая тонким намеком о своей измене дорогой и любимой жене, он свалил вину целиком на женщину. На новую женщину, так сказать. Он — жертва неких таинственных богачей, которые вцепились в него, после успеха его первого романа, и совратили. И женят скоро на своей таинственной и опасной сообщнице. Ах, судьба-злодейка... Ах, злая женщина-тьма, соблазнившая меня, убившая мой счастливый брак. И я, весь такой светлый, чистый, творческий и ни в чем не виноватый.

Почему нельзя оправдать молодостью эту авторскую самовлюбленность?

Известно, что собственные заметки о Париже 1925—1928 годов были случайно найдены и отредактированы Хемингуэем в 1957-58 годах — в возрасте , когда он уже состоялся как автор замечательных романов и известной повести, принесшей ему в 1954 Нобелевскую премию. «Праздник...» же будет опубликован уже посмертно, в 1964 году.

Итак, заметки о парижской жизни, написанные никому не известным журналистом 30 лет тому назад, были перечитаны их автором практически в конце его жизненного пути. Но исправлений касательно содержания внесено не было.

Нет, я не хочу сказать, что писатель обязан быть образцом нравственности. Хотя обычно писатели в их подавляющем большинстве мне по-человечески куда ближе и понятнее. Не могу и судить Хемингуэя в целом.

Но почему-то после прочтения этих воспоминаний я задумалась о том, что, возможно, не просто так этот человек сошел с ума перед своей трагической кончиной.

Хотя наверное, эти два явления никак не связаны — то есть содержание его воспоминаний и закат его жизни. Но что-то его мучило, душе не хватало света. Все-таки странная вещь — душа человеческая, и тем более — душа великого писателя.

 
 
 
 

 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
Обновлено: 24.02.2021 — 09:32

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Я согласен с политикой конфиденциальности и и с пользовательским соглашением